На V Конгрессе молодых ученых Наука Mail пообщалась с Кариной Гургеновой, руководителем Центра сопровождения научной деятельности и академических партнерств Центрального университета, о том, как вуз выстраивает исследовательскую экосистему, почему престиж науки меняется, и какие критерии позволяют понять, что студент готов к реальным исследованиям.
Центральный университет за короткое время создал научную экосистему, на которую у многих вузов уходят десятилетия. Как вы определяете стратегическую цель научной деятельности ЦУ — подготовка исследователей, генерация новых знаний или создание университета нового типа?
Я бы немного уточнила: экосистема у нас пока в стадии формирования. Университету всего два с половиной года, и утверждать, что все уже создано, неправильно — научные циклы долгие и непредсказуемые.
Если говорить о стратегической цели, то мы видим ее в развитии человеческого капитала. Важно, какое количество выпускников формируют вокруг себя сообщества, направления, команды.
Практическая миссия — технологии. Хорошие научные исследования должны приводить к решениям, меняющим мир, компании и рынки, открывать возможности для тех, кто раньше даже не подозревал об их существовании.
По данным вашего Центра, молодые исследователи сталкиваются с разными барьерами. Какие проблемы — методологические, организационные или связанные с навыками — наиболее характерны на старте? И какие инструменты поддержки работают лучше всего?
На мой взгляд, ключевая проблема в другом: профессия ученого долгое время была недооценена, считалась неперспективной. Сейчас ситуация меняется — и меняются люди, которые идут в науку.
На Конгрессе мы видим счастливых, уверенных молодых исследователей, которые рассказывают о своих проектах и находят себя в науке. И здесь очень важны два фактора: интересное дело и общественное признание.
Барьеры чаще всего снимаются личным контактом. Например, перед распределением магистрантов по научным руководителям мы приглашаем профессоров и индустриальных партнеров, чтобы они сами рассказывали о своих направлениях. Когда студент видит живого человека, задает вопросы, понимает широту его задач — страх уходит. Многие потом подходят и спрашивают: «Как попасть в лабораторию?» Инициатива всегда приветствуется.
Вы отметили, что отношение к ученым сегодня меняется. С чем это связано?
Причин несколько. Экономическая и политическая турбулентность сделали технологическое развитие приоритетом. Государство усилило поддержку науки и технологического суверенитета.
Мы много работаем с индустрией и видим: исследовательские подразделения компаний не сокращаются, а растут. В крупнейших компаниях внедрение новых технологий сокращает часть функций, но R&D-отделы только расширяются. Есть и компании, где сотрудникам дают время заниматься собственными научными задачами. Им нужна свобода — то, что по-настоящему важно ученым.
Как вы определяете, что студент готов перейти от учебных задач к работе над реальными исследованиями?
Студент должен что-то предпринимать. У всех наших ребят есть проектная деятельность с реальной ответственностью. Если ты не работаешь, ты просто не пройдешь зачет, даже если присоединился к команде номинально.
Мы очень внимательно относимся к состоянию студентов: следим за мотивацией, учебой, ментальным здоровьем. Есть психолог, есть бадди, есть открытые пространства, куда можно подойти и поговорить.
Готовность к исследованию видна по инициативе. Например, ко мне пришла студентка: профессор дал ей 300 страниц научного текста — и она счастлива. У каждого свой стимул, наша задача — поддерживать реальные интересы.
А главный критерий успешной исследовательской группы — команда. Если человек не умеет работать в команде и хочет быть лидером во всем, проект рушится. Поэтому мы отдельно развиваем командные навыки.
Лаборатории университета работают и над фундаментальными, и над прикладными задачами. Какие критерии позволяют оценить перспективность проекта на ранней стадии?
Настоящие исследовательские проекты всегда высокорисковые. Не каждая компания может позволить себе фундаментальную науку.
Главный критерий — частый, живой контакт с командой и заказчиком задачи. Если проект приходит от индустриального или академического партнера, мы анализируем, кто носитель идеи, насколько задача актуальна, нужно ли ее переформулировать, не появились ли новые технологии или данные.
Важно соблюдать баланс между автономной работой и выходом во внешний мир: конференции, обсуждения, научная верификация. Сейчас наука не существует в изоляции одного отдельно взятого университета или компании.
Лаборатории и центры ЦУ также создаются в партнерстве с индустрией и академией — T-Bank, AIRI, Сколтех — и работают над реальными задачами. В чем принципиальное преимущество такой модели по сравнению с классическими кафедральными группами?
В открытости и реальности задач.
Многие компании создавали базовые кафедры, но на выходе студенты не понимали, куда идут, какие задачи им предстоят, и почему это вообще должно быть интересно. Задачи были абстрактными, а контакт с индустрией — формальным.
Мы же приносим студентам реальные кейсы. У темы всегда есть владелец, которого можно видеть, слышать, задавать вопросы.
Кроме того, индустрия развивается стремительно — за полгода меняется и сложность вычислений, и сами задачи. Классический университет часто живет по своим циклам и темпам, которые расходятся с реальностью.
Поэтому главное преимущество нашей модели — работа в реальном времени.
И еще — преподаватели. В ЦУ преподавание — это не нагрузка, не формальность, а миссия. Мы берем тех, кто приходит делиться знаниями, а не выполнять часы. Студенты это чувствуют — и это делает обучение по-настоящему ценным.
Ранее Наука Mail рассказывала о ключевых событиях и технологиях, представленных на V Конгрессе молодых ученых, включая разработки в области фотоники, биоинженерии и искусственного интеллекта. Больше материалов — в нашей специальной рубрике.
