Что вообще делает игру игрой? Первым делом мы называем правила, но правила должны приниматься свободно, и это ключевой момент. Играть можно лишь тогда, когда можно и не играть или свободно выйти из игры.
Поэтому не совсем корректно везде использовать метафору игры. Многое, что есть в культуре, устроено как игры, из которых нельзя выйти: образование, право, семья, брак — это игры в кавычках, потому что у нас нет права выйти из них или сказать, что эта игра нам не нравится и мы хотим ее улучшить. Тот же профессиональный футбол уже не совсем свободная игра, ведь профессионал не играет, а работает и не может однажды сказать, что сегодня играть не хочет. В чистом виде футбол остается игрой там, где дети гоняют мяч во дворе и где ребенок, которого мама позвала из окна, спокойно берет мяч и идет домой, потому что выход возможен в любой момент. Именно поэтому культура сама по себе не игра, хотя метафора игры удобна: она обращает наше внимание на правила, а все в социальной жизни так или иначе правилам подчиняется.
Носителю русского языка с игрой, можно сказать, повезло, потому что у нас одно слово там, где во многих языках их два. Английские play и game разводят живой процесс и систему правил так, будто это два разных явления, хотя по отдельности их не существует, ведь игра тем и интересна, что соединяет их в себе: правила бывают сколь угодно жесткими, но играющий все равно вносит в них элемент хаоса, и отсюда берется случайность. Это соединение русский язык удерживает изначально, и потому у нас не возникает вопроса, о чем мы вообще говорим, когда говорим об игре.
Чтобы понять, зачем все это важно сегодня, стоит вспомнить историю шахмат. Кажется, что это вечная и неизменная игра, но привычный нам вид она приобретает лишь к XIX веку, и любопытно, что древние шахматы отличались от нынешних куда большей ролью случая, тогда как современные случайность старательно минимизируют. Здесь работает компенсаторная логика: современный мир настолько хаотичен и гибок, что нам нужны игры предельно определенные и зафиксированные, тогда как древний мир был так строг и негибок, что в игре, наоборот, давали простор случаю, шансу и хаосу. Игра всякий раз добирает то, чего не хватает в самой жизни.
А неопределенности у нас сегодня в избытке, потому что все меняется быстрее, чем мы успеваем это осознать. Будущее устаревает, не успев наступить, и футуролог готовит прогноз, который отправляется в архив едва ли не раньше, чем мы его дочитываем. Опереться на готовые истины в таком мире уже не получается, и их место занимают сценарии.
А сценарий по своей природе и есть игра. Экономическое прогнозирование, моделирование рождаемости, военное планирование давно устроены как игровые симуляции, в которых мы задаем параметры, выстраиваем правила под то, что видим в реальности, и смотрим, что из этого разовьется. Существуют и живые формы такой работы — игры живого действия, где люди распределяют роли, отыгрывают компании, рынки и целые отрасли и наблюдают, как одно тянет за собой другое. В этих случаях игра работает уже не как развлечение, а как полноценный метод.
Самое человеческое в игре — это роль, и не случайно ролевая игра древнее прочих, а советские психологи вообще настаивали, что именно она характеризует человека как такового. В игре человек способен сделать все, что угодно: я беру телефон и назначаю его одним человеком, наушники — другим, и вот они у меня встретились и разговаривают. Любой предмет становится вместилищем роли, а сам человек отыгрывает других людей, животных, ситуации, и именно через это оказывается возможным осмысление мира. Примеряя роль правителя, преступника, ученого или человека другой эпохи, начинаешь чувствовать, насколько мир сложен и насколько по-разному можно действовать, исходя из чужих ценностей, установок и ограничений.
У этой способности есть продолжение, на котором стоит остановиться. Научившись отыгрывать чужую логику, мы научились и строить модели, которые действуют так, как сами мы не стали бы. Философ Мануэль Деланда описывает характерный опыт американских штабных игр: люди, которые разыгрывали ядерный конфликт, раз за разом перебирали все возможные переговоры, лишь бы не нажимать красную кнопку. Тогда игроков заменили программами, Сэмом и Иваном, и эти персонажи нажимали ее легко, едва почувствовав, что дело плохо. То, к чему живой человек не приходил, программе давалось без всякого труда. Сегодня такие нечеловеческие агенты действуют уже рядом с нами, сообразуясь с теми установками, которые в них заложены.
Так появляется тема, которую обсуждают куда поверхностнее, чем она того заслуживает, — этика искусственного интеллекта. Было бы правильно, чтобы подобные системы скорее увеличивали в мире добро, чем зло, однако мышление наше пока сильно запаздывает по отношению к тому, что уже создано. Игра долго оставалась способом понять реальность, не выходя за ее безопасные пределы, но теперь она рождает агентов, которые действуют в реальности вместо нас, и этим возвращает себе прежнюю серьезность — уже не как метафора, а как задача, решать которую необходимо всерьез.
Ранее Наука Mail рассказывала, что общего между индийской философией и наукой.